\subsection*{21.}
        Этот короткий визит к {\лк}соседям напротив{\пк}, физикам, мог бы
        помочь сориентироваться
%Г либо "точкой отсчета", либо "ориентиром"
%Ф ИЗМЕНЕНО
        читателю, который (как большинство
        людей) совсем не знает, что делается в мире математиков, но заведомо
        наслышан об Эйнштейне с его прославленным {\лк}четвертым измерением{\пк} и
        даже о квантовой механике.  В конечном счете, даже если изобретатели
        не могли предвидеть, что их открытия приведут к Хиросиме, и позже
        к безумному наращиванию  атомной техники, военной и
        (так называемой) {\лк}мирной{\пк}, несомненно, что открытия в физике оказывают
        ощутимое и почти немедленное воздействие на человеческое общество в
        целом.  Воздействие же математического открытия, и прежде всего в
        математике, которую называют {\лк}чистой{\пк} (то есть, не имеющей в виду
        конкретного {\лк}приложения{\пк}), менее непосредственное, и, конечно, его
        труднее выявить.  Например, я не имею представления о том, могли ли
        мои результаты в математике {\лк}послужить{\пк} чему бы то ни было, скажем,
        созданию малейшего устройства или механизма.  В этом, разумеется, нет
        особой заслуги, но все же мне так спокойнее.  Как только появляются
        приложения, можно не сомневаться, что военные (и, по их следам,
        полиция) будут первыми, кто приберет их к рукам; что бы это ни дало
        промышленности (даже той, которую называют {\лк}мирной{\пк}), это далеко не
        всегда к лучшему{\ds}

           Конечно, для моей же собственной пользы и для удобства
        чи\-та\-те\-ля-ма\-те\-ма\-ти\-ка
        было бы разумней соотнести мой труд с маяками
%Г ориентирами
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        в истории самой математики, чем отправляться искать
        аналогий на стороне.  Я обдумал это в последние несколько дней,
        в рамках моего довольно туманного представления об
        истории науки\footnote{Еще в детстве,
%Г Когда я был еще мальчишкой,...
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        история (да и
        география, впрочем) меня никогда особенно не увлекала.  (В пятой
        части {\лк}РС{\пк} (незавершенной) мне выдался случай
        {\лк}мимоходом{\пк} обнаружить то, что мне кажется глубокой причиной наличия
        у меня этого частичного {\лк}барьера{\пк} по отношению к истории --- барьера,
        который начал, по моему, рассасываться в последние годы.)
 К тому же, математическое образование, полученное от старших,
в {\лк}бурбакистском кругу{\пк}, не навело  в моей голове порядка: случайные ссылки
        на историю были в нем более чем редки.}.  Во время {\лк}Прогулки{\пк} мне
        уже как-то случилось вызвать в памяти {\лк}линию{\пк} математиков, 
        сходных
        по роду темперамента, к какому и я себя отношу.
%Г ...сходных мне по темпераменту.
%Ф Поздравляю.
        Вот она: Галуа,
        Риман, Гильберт.  Будь я более осведомлен в истории моего искусства,
        я бы, возможно, сумел продолжить эту линию глубже в прошлое, или,
        скажем, включить в нее еще несколько имен, теперь мне известных лишь
        понаслышке.  Поразительно то, что я не могу припомнить ни из каких
        источников, даже из разговоров друзей или коллег, лучше меня
        разбиравшихся в истории, сведений о каком-нибудь математике, кроме
        меня, который привнес бы в науку множество новых идей, не
        разрозненных, но собравшихся в единое видение (как это вышло с
        Ньютоном и Эйнштейном в физике и космологии, а в биологии --- с
        Пастером и Дарвином).  Я могу указать лишь два {\лк}момента{\пк} в истории
        математики, связанные с появлением нового видения широкого размаха.
        Один из них --- само рождение математики, как науки в сегодняшнем
        понимании этого слова: 2500 лет назад, в Древней Греции.  Другой ---
        возникновение анализа бесконечно малых и интегрирования, в
        семнадцатом столетии; эпоха, отмеченная именами Ньютона, Лейбница,
        Декарта и других.  Насколько мне известно, в обоих случаях новое
        видение явилось продуктом не индивидуального, но коллективного
        труда математиков, составлявших эпоху.

           Конечно, от Пифагора и Евклида до начала семнадцатого столетия у
        математики было довольно времени, чтобы сменить облик --- да и потом,
        между {\лк}Исчислением бесконечно малых{\пк}, изобретенным математиками в
        семнадцатом веке, и серединой теперешнего двадцатого утекло немало
        воды.  Но, насколько я знаю, глубокие изменения, происшедшие в
        течение этих двух периодов (один сроком более чем в две тысячи лет,
        другой --- в три столетия), ни разу не приняли формы нового видения,
        представленного чьим-нибудь конкретным трудом\footnote{Через
        несколько часов после написания этих строчек я был вдруг потрясен
        тем, что мне и в голову не пришло упомянуть здесь о широком синтезе
        разделов современной математики, который старался устроить союз
        (коллектив) Н.~Бурбаки.  (О группе Бурбаки будет сказано немало в
        первой части {\лк}РС{\пк}.)  Так вышло, мне кажется, по
        двум причинам.

           С одной стороны, этот синтез ограничивался чем-то вроде
        {\лк}приведения в порядок{\пк} широкой совокупности идей и результатов, уже
        известных, без того, чтобы добавить к ним свои новаторские идеи.
        Если там была новая идея, то она заключалась в строгом математическом
        определении понятия {\лк}структуры{\пк}, явившейся бесценною путеводною
        нитью для всей деятельности союза.  Но эта идея, мне кажется, подобна
        скорее идее толкового и не без воображения лексикографа,
        чем одной из основ обновления языка, дающей свежее представление
        о реальности (в данном случае, математической).

           С другой стороны, считая с пятидесятых годов, идея структуры
        оказалась в хвосте событий, с неожиданным наплывом {\лк}категорных{\пк}
        методов в некоторые из наиболее динамичных разделов математики,
        именно топологию и алгебраическую геометрию.  (Так, понятие {\лк}топоса{\пк}
        отказалось влезть в {\лк}мешок Бурбаки{\пк}, не то он бы расползся по швам!)
        Решив для себя, со всей ответственностью, разумеется, не ввязываться
        в это дело, Бурбаки тем самым отреклись от своего исходного
        намерения, состоявшего в том, чтобы обеспечить {\it единые\/} основы
        и {\it единый\/} язык для современной математики в целом.

           Они, напротив, 
%Г Напротив, они закрепили...
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        закрепили на месте язык, и в то же время
        определенный {\it стиль\/} изложения и подхода к математике.  Этот
        стиль появился, как отражение (весьма неполное) некоего {\it духа},
%Г ...некоего живого {\it духа}, впрямую...
%Ф СнИзУ ИЗМЕНЕНО
        когда-то живого и впрямую унаследованного от Гильберта.  В течение
        пятидесятых
        и шестидесятых годов этот стиль, к лучшему то или к худшему (вот это
        скорее), сделался в конце концов обязательным.  За двадцать лет он
        стал жестким {\it каноном\/} чисто наружной, парадной
        {\лк}строгости{\пк}; дух
        же, его некогда
%Г некогда его оживлявший
        оживлявший, словно бы исчез безвозвратно.}, как это
        было в физике и космологии, с великим синтезом, осуществленным
        Ньютоном, а затем Эйнштейном --- два важнейших, узловых события в истории
        этих наук.

           Похоже, что постольку, поскольку служитель нового широкого,
        объединяющего видения родился во мне, я оказался {\лк}единственным в
        своем роде{\пк} в истории математики, считая от ее начала до наших дней.
        Печально иметь вид человека, желающего так непозволительно выделяться
        на общем фоне!  Все же я, кажется, разглядел издалека, к своему
        облегчению, возможного (и спасительного!)\ как будто бы {\it брата}.
        Мне недавно уже случилось его упомянуть, первым в ряду моих {\лк}братьев
        по темпераменту{\пк}; это {\it Эварист Галуа}.  В его короткой и
ослепительной жизни\footnote{Эварист Галуа  (1811--1832)  был убит на дуэли, в
        возрасте двадцати одного года.  Существует, я думаю, несколько его
        биографий.  Я в юности читал о нем роман-биографию, написанный
        физиком Инфельдом и немало меня тогда поразивший.} я, как мне
        представляется, различаю признаки зарождения большого видения,
        воистину {\лк}союза числа и величины{\пк} в новом геометрическом контексте.
        Я упоминал уже на страницах {\лк}РС{\пк}\footnote{См.\
        {\лк}Наследие Галуа{\пк} (РС~I, \S 7).}, как, два года назад, у меня
        внезапно возникло это ощущение, что в математической работе, в тот
        момент почти безраздельно господствовавшей в моем воображении,
        я занят не чем иным, как {\лк}возрождением наследия Галуа{\пк}.  
        Это ощущение,
        с тех пор редко возобновлявшееся, все же молча зрело во мне, не
        упуская времени.
%Г ...зрело во мне непреклонно и постоянно
        В последние три недели, когда я обдумывал завершенный
        труд, оно заведомо усилилось.  Нить преемственности самой
        непосредственной, ведущая к математикам прошлого (мне кажется,
        сейчас я научился ее видеть),
%Г Нить самой непосредственной преемственности, ведущая к математикам прошлого
%Г (мне кажется, сейчас я научился ее видеть),
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        связывает меня именно с Эваристом Галуа.
        Справедливо или нет, но мне кажется, что видение, которое я развил
        в течение пятнадцати лет своей жизни, и которое все еще зреет и
        набирает краски во мне вот уже шестнадцать лет, истекших со дня моего
        ухода --- что это самое видение не мог бы не открыть
        Галуа\footnote{Я, впрочем, убежден, что Галуа пошел бы намного
        дальше меня.  С одной стороны, из-за его исключительной одаренности
        (что до меня, моя доля куда меньше в этом отношении).  С другой ---
        потому, что он, возможно, не допустил бы, в отличие от меня, чтобы
        большая часть его энергии ушла на эти нескончаемые усилия:
        постепенно, вплоть до малейших деталей, приводить в должный вид
        то, что и так уже
%Г ...усилия по постепенному, вплоть до малейших деталей, приведению в должный
%Г вид того, что...
        уже более или менее известно\ds}, забредя в те же, что и я,
        математические владения, если бы преждевременная смерть грубо не
        оборвала его великолепный разбег.
%Г ...оборвала его великолепный разбег.
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО

           Есть, конечно, еще и другая вещь, которая прибавляет силы этому
        ощущению {\лк}родства по существу{\пк} --- родства, которое не 
        сводится ни к одному лишь {\лк}математическому темпераменту{\пк}, 
        ни к какой-либо иной из сторон нашей работы.
        В нашей жизни, его и моей, я чувствую общность судеб.
%Г Есть, конечно, и другая вещь, которая усиливает это ощущение...
%Г ...которое не сводится ни к {\лк}математическому темпераменту{\пк},
%Г ни к общим сторонам математического труда. В наших жизнях я чувствую
%Г общность судеб.
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО.  Склонения, особенно во множественном числе,
%Ф иногда вещь коварная.
        Конечно, Галуа нелепо погиб двадцати одного года от роду, в то время
        как мне  уже под шестьдесят,  и я определенно готов тянуть и
        дальше.  При всем том, однако, Эварист Галуа при жизни оставался,
        точь-в-точь как я полтора века спустя, {\it второстепенной\/} фигурой
        в официальном математическом мире.  Что до Галуа, тут поверхностному
        наблюдателю может показаться, что эта второстепенность {\лк}случайна{\пк},
        что у него просто не было времени своими трудами и новаторскими
        идеями заставить себя признать.  В моем случае, моя второстепенность
        в течение первых трех лет моей жизни как математика объясняется
        моим неведением (быть может, нарочитым\dsp)\ о самом существовании
        мира математиков, с которым я потом столкнулся.  И с тех пор, как я
        ушел с математической сцены, вот уже шестнадцать лет тому, она ---
%Г ...тому назад,
        последствие сознательного выбора.  Того самого, который, без
        сомнения, и повлек за собой наказание: {\лк}согласной волею и в едином
        порыве{\пк} стереть всякие следы моего имени в математике, и с ними то
        видение, чьим служителем я себя сделал.
%Г ...чьим служителем я стал.
%Ф  К сожалению, невозможно из-за ритмической структуры.  Я пробовала.

           Но за случайными расхождениями я все же различаю общую
        причину этой {\лк}второстепенности{\пк}, на мой взгляд, существенную.  Я вижу
%Г Но за случайными расхождениями я различаю...
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        ее не в исторических обстоятельствах, и не в особенностях
        {\лк}темперамента{\пк}, или {\лк}характера{\пк} (эти свойства,  
        конечно, свои у каждого из нас, ведь мы разные люди),
%Г (эти свойства, конечно, свои у каждого из нас, ведь мы разные люди)
и уж тем более не на уровне
%Г не в уровне
%Ф Нет, на уровне.  То есть, причину нельзя объяснить в терминах
%Ф различия в степени одаренности, pardon my French.
        одаренности (почти сверхъестественной в случае Галуа, сравнительно
        скромной --- в моем).  Если и есть оно, это родство, я вижу его на
        более приземленном уровне --- совсем элементарном.
%Г ...на более элементарном, более приземленном уровне.
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО

           Я испытывал подобное, редкое, чувство родства несколько раз в своей
        жизни.  Именно оно {\лк}сближает{\пк} меня еще с одним математиком, бывшим
        моим старшим коллегой: {\it Клодом Шевалле\/}\footnote{Я понемногу, то
        здесь, то там, говорю о Клоде Шевалле на страницах {\лк}РС{\пк},
в особенности в разделе {\лк}Встреча с Клодом Шевалле, или
        случай дать волю чувствам{\пк} (РС~I, \S 11), и в примечании
        {\лк}Прощание с Клодом Шевалле{\пк}
(РС~III, примечание $n^\circ$\,100).}.  Связь, о
        которой я хотел сказать, это что-то вроде {\лк}наивности{\пк}, или
        {\лк}невинности{\пк}, о которой здесь уже заходила речь.  Она выражается в
        естественной склонности (часто не особенно ценимой окружающими)
        смотреть на вещи своими собственными глазами, а не сквозь
        патентованные очки, любезно предложенные какой-нибудь, широкой или не
        очень, группой людей, по той или иной причине управляющих мнениями.

           Эта {\лк}склонность{\пк}, или внутренняя позиция, не есть привилегия
        зрелости --- она принадлежит младенчеству.  Это дар, получаемый при
        рождении, одновременно с жизнью; он смиренный и грозный.  Дар, часто
        глубоко зарытый; некоторые умеют его как-то сохранять, или, может
        быть, обретать вновь{\ds}

           Можно также  называть  его {\it даром одиночества}.
%       [*Учи
%       дурака Богу молиться...  Конец целого предисловия, а он лезет со
%       своей грамматикой.  Потом, appeler -- не обязательно совершенный
%       глагол, с чего ты взял?*]
%Здесь то, что ты предлагаешь, верней по смыслу, но, по-моему,
%интонация требует другого.  Главное, это ведь завершающая фраза
%большой отдельной части, так что {\лк}фонетика{\пк} тут важнее.
