\subsection*{5.}
Пришла пора посвятить несколько слов моему математическому
 труду, который занимал и продолжает занимать (к моему собственному
 удивлению) важное место в моей жизни.
%[*Послушай, братец: если нечто
%_продолжает занимать_ место, не предполагает ли это с необходимостью, что
%оно его уже занимало?  Зачем тебе это {\лк}занимал и{\пк} --- упражнения в
%стилистике?  Давай его уберем, а?*]
%Но в оригинале же именно так, не правда ли?
Я возвращаюсь к нему не
 раз на страницах {\лк}РС{\пк} --- иногда на языке,
 понятном всякому, еще кое-где --- немного техническом\footnote
 {В равной мере и здесь, и там в дополнение к математическим
 обзорам уже завершенного мной труда содержатся новые математические
 разработки.  Из них самая длинная --- {\лк}Пять фото (кристаллы и
 ${\cal D}$-модули){\пк} в {\лк}РС{\пк}~IV, примечание $n^\circ$\,171\,(ix).}.
В этих последних
 случаях большая часть того, что я излагаю, окажется чересчур
 сложной не только для одних {\лк}непосвященных{\пк}, но даже для
 коллег-математиков так или иначе {\лк}не в струе{\пк} той области науки,
 о которой пойдет речь.  Само собой, ты можешь перелистнуть без
 лишних слов те страницы, которые тебе покажутся чересчур {\лк}мудреными{\пк}.
  Но  ты можешь и просмотреть их, уловив  (как знать заранее?)
 в каком-то отрывке отражение {\лк}таинственной красоты{\пк} (как написал мне один
 мой друг, не математик по профессии) мира математических  сущностей,
возникающих наподобие {\лк}странных, недостижимых островов{\пк} в широко раскинувшихся
 зыбких водах раздумья.

    Большинство математиков, как я уже говорил недавно, в мире
 понятий ограничили сами себя жесткими рамками, затворившись во
 {\it Вселенной}, обустроенной раз и навсегда --- в сущности той
 самой, которую нашли {\лк}совсем готовой{\пк}, когда принимались за свои
 ученые изыскания.  Они словно бы получили в наследство большой
 и красивый дом со всеми удобствами, с гостиными, кухнями и
        мастерскими, наборами кухонной посуды, с общедоступными
        инструментами --- да и со всем, право же, из чего мастерят и готовят.
%Г лучше --- ... и доступными инструментами, и с тем, из чего мастерят и готовят.
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО        
        Но каким
        образом постепенно, из поколения в поколение,
 строился этот дом, как и почему были задуманы
 и изготовлены эти инструменты (а не другие\dsp), почему комнаты
 размещены и устроены здесь так, а там иначе --- вот сколькими вопросами
 наследникам никогда и в голову не приходило задаться.  Вот та
 {\лк}Вселенная{\пк}, {\лк}данность{\пк}, в которой должно жить --- точка, и все!
 Нечто как будто бы великое, огромное (и это ведь, как правило,
 долгое дело --- обойти все комнаты), но {\it привычное\/} в то же время,
 а главное --- {\it неизменное}.  Если они о чем и хлопочут, то о том,
 чтобы содержать в порядке и украшать наследное достояние: починить
 колченогий стул, оштукатурить фасад, подточить инструмент, иногда
 даже, в случае чьей-нибудь особенной предприимчивости, изготовить
 в мастерской полный набор новой мебели.  И так выходит, когда они
 все устроят, что мебель теперь --- сама красота, да и весь дом
 оказывается разукрашенным.

    Еще реже один из них задумывает внести изменения в
 устройство какого-нибудь инструмента из запаса, или даже, под
 настойчивым давлением необходимости, придумать и изготовить
 новый.  И, взявшись за это, он только что не рассыпается в
 извинениях за то, что им ощущается как преступление, недостаток
 благоговения к семейной традиции, в которую его странное новшество
 привносит как будто бы некоторый беспорядок.

    В большинстве комнат этого дома окна и ставни накрепко закрыты ---
 несомненно, из страха, как бы не ворвался ветер со стороны.
 И когда красивая новая мебель, не говоря уже о потомстве, начинает
 загромождать дом, всюду, вплоть до самых коридоров, становится
 не пройти, ни один из этих наследников не пожелает дать себе отчет
 в том, что его уютная, привычная Вселенная делается тесной и
 сковывает движения.  Скорее, чем стараться разрешить эту незадачу,
 все они предпочтут, протискиваясь, пробираться как-нибудь, кто
 между буфетом Людовика XV и  плетеным  креслом-качалкой, кто между
 сопливым мальчуганом и египетским саркофагом; и кто-то еще наконец,
 за неимением лучшего, полезет, карабкаясь изо всех сил, на груду
 самых разнородных предметов, роняя стулья, круша скамейки{\ds}

    Небольшая картина, которую я набросал, не содержит ничего,  что было бы
 спецификой лишь математического мира.   На ней отражено древнее,
 с незапамятных времен укоренившееся положение дел, с каким можно
 столкнуться в любой среде, во всех сферах человеческой деятельности,
 причем (насколько я знаю) всех обществ и всех эпох.  Я уже намекал
 на это --- и сам ни в коей мере не претендую на роль исключения.
 Как покажет мое свидетельство, справедливо как раз обратное.
 Случилось всего лишь так, что в сравнительно ограниченной области
 интеллектуального творчества я оказался не слишком серьезно
 затронут\footnote { Главная тому причина мне видится в наличии
 определенного благоприятного климата, окружавшего меня в детстве,
 начиная с пятилетнего возраста.  См.\ по этому поводу примечание
 {\лк}Невинность{\пк} (РС~III, $n^\circ$\,107).} именно этими старинными уложениями,
 которые можно было бы назвать {\лк}культурной слепотой{\пк} --- неспособностью
 видеть (и двигаться) за пределами {\лк}Вселенной{\пк}, установленными
 культурным окружением.

    Что до меня, я ощущаю свою принадлежность к роду математиков,
 чье наслаждение и чье стихийное призвание --- беспрестанно строить
 новые дома\footnote { Этот образ-архетип строящегося дома в первый
 раз всплыл на поверхность и нашел словесное выражение в примечании
 {\лк}Инь-слуга и новые хозяева{\пк} (РС~III, $n^\circ$\,135).}.  Вступив на дорогу,
 они не могут удержаться от того, чтобы походя не изготовить
 инструментов, орудий, приборов, предметов мебели, необходимых
 как за тем, чтобы построить дом от основания до крыши, так и для
 того, чтобы уснастить в изобилии будущие кухни и мастерские
 и обустроить дом, и жить в нем в радости и довольстве.  Однако,
 когда все до последнего водосточного желоба, до последнего
 табурета уже установлено, редко бывает, чтобы работник надолго
          задерживался там, где каждый камень и каждое стропило
          несут следы
%Г не "несут следы", а "помнят руки, трудившиеся над ними."
          руки, трудившейся над ними.  Его место --- не в тишине
          готовых, с иголочки, вселенных, как бы ни были те радушны и
 гармонично устроены, его ли собственными руками или трудом его
 предшественников.
 Ведь иные задачи уже зовут его к новым постройкам; напор их нужд, властный
и настойчивый, ясно ощутим, быть может, для него одного.  Или (еще чаще)
ему, и только ему, дано предчувствовать заранее, с какой стороны на сей раз
донесется их повелительный зов.
Его место --- открытый воздух.  Он друг ветру,
 и ему ни капли не страшно остаться наедине со своим делом хоть
 на месяцы, хоть на годы, а хоть бы и на всю жизнь, если не придет
 на выручку желанная смена.  У него только две руки, как у всякого,
 можно не сомневаться, но две руки, каждую минуту ищущие, чем бы
 заняться, не пренебрегающие ни грубой, ни тонкой работой, не
 устающие исследовать и обновлять знания о бесчисленном множестве
 непрестанно манящих неизведанностью тайн вокруг, строить модели и
 перестраивать.  Две руки --- пожалуй что немного, ведь мир бесконечен.
 От века его им не исчерпать!  А все же, две руки --- это и немало{\ds}

    Я не силен в истории, но если нужно назвать математиков из
 этого рода, сами собой на ум приходят имена Галуа, Римана (из
 предыдущего столетия), Гильберта (начало нашего века).  Если искать
 их среди тех старших математиков, которые приняли меня с моих
 первых научных шагов в математическое сообщество\footnote { Я
 рассказываю об этих шагах в разделе {\лк}Долгожданный иностранец{\пк}
       (РС~I, \S 9).}, то прежде всех других передо мной встает имя
       Жана Лерэ, несмотря на то, что наши встречи с ним были 
%Г ... передо мной встает имя Жана Лерэ, несмотря на то, что наши встречи были...
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО       
       редкими и не более чем эпизодическими\footnote {Это не помешало
       мне (вслед за Картаном и Серром) войти в число тех, кто активнейшим
 образом применял, пропагандировал и способствовал развитию
 одного из важнейших новаторских понятий, введеных Лерэ, то есть
 понятия пучка, занявшего место в ряду главных инструментов для
 моего труда, посвященного геометрии.  Оно же снабдило меня ключом
 к расширению понятия пространства (топологического)  до понятия топоса,
 о котором пойдет разговор ниже.

    Образ Лерэ, впрочем, кажется, расходится с портретом {\лк}строителя{\пк},
 мною набросанным --- в том месте, где говорится о работе над домом
 от самого фундамента до крыши.  Он, скорее, не мог удержаться и
 закладывал обширные фундаменты в таких местах, где никому это и в
 голову не могло прийти, предоставляя другим позаботиться о
 дальнейшем строительстве и, когда дом уже готов, обживать эти места
 (не более чем временное пристанище)\ds}.

    Я набросал здесь в общих чертах два портрета: математика-домоседа,
 который довольствуется тем, чтобы содержать в порядке и украшать
 наследное имущество, и строителя-первопроходца\footnote {Крадучись
 в обход прямого смысла, тайком, я соединил в этом месте два
 мужественно звучащих наименования ({\лк}строитель{\пк} и {\лк}первопроходец{\пк}),
 которые отражают, однако, весьма различные аспекты импульса к
 открытию --- более тонкие по своей природе, чем эти два слова
 способны передать.  Нам еще предстоит с этим столкнуться во время
 прогулки-раздумья, на этапе {\лк}Открытие Матери, или два склона{\пк}
 (\S 17).}, который не может отказать себе в том, чтобы беспрестанно
 преодолевать границы {\лк}кругов невидимых, но властных{\пк} --- тех, что
 ограничивают  Вселенную\footnote { Тем самым он невольно
 устанавливает в этой древней (если не для него самого, то, по крайней
 мере, для менее подвижных его сородичей) Вселенной новые границы,
 новые круги, конечно, просторнее прежних, но столь же невидимые,
 столь же властные, как и те, которые он, восстав, смог лишь
 заменить.}.  Их также можно называть {\лк}консерваторами{\пк} и
 {\лк}новаторами{\пк} --- немного броско, но наводит на размышления.
 Существование тех и других по-своему оправдано, каждому предназначена
 своя роль в том самом общем предприятии, что длится вот уж которое
 поколение, веками, тысячелетиями.  В период расцвета науки или
 искусства между этими характерами не бывает ни противопоставления, ни
 антагонизма\footnote {  Именно так обстояли дела в математике
%[*зеваешь*]
%Зеваю.
 в период с 1948 по 1969 год, чему я был
 непосредственным свидетелем, когда сам входил в математическое
 сообщество.  После моего  ухода в 1970 году наблюдалось что-то
 похожее на широкомасштабное сопротивление, вроде {\лк}всеобщего
 презрения{\пк}, по отношению к {\лк}идеям{\пк} вообще, и особенно
 к важнейшим новаторским идеям, мною предложенным. }.
 Будучи различны между собой, они взаимно дополняют друг друга,
 как дрожжи и тесто.

    Между этими двумя крайними (но отнюдь не противоположными по
 природе) типами размещен, само собой, весь диапазон характеров
 промежуточных.  {\лк}Домосед{\пк}, который и в мыслях не держит покинуть
 привычное обиталище, не говоря уже о том, чтобы взвалить на себя
 труд пойти и построить новое Бог весть где, не замедлит, однако,
 когда уж и впрямь становится тесно, взять в руку мастерок,
 чтобы привести в порядок погреб или чердак, надстроить этаж, и
 даже при необходимости  пристроить  к стенам какое-нибудь
 подсобное помещение скромных размеров\footnote { Большинство
 моих старших коллег (о чем говорится, например,
в разделе {\лк}Желанный долг{\пк},
Введение, \S 10) относятся к этому промежуточному типу.  В особенности мне
 приходят на ум Анри Картан, Клод Шевалле, Андре Вейль,
 Жан-Пьер Серр, Лоран Шварц.  Впрочем, они все, кроме, быть
 может, Вейля,  сочувственным взглядом, {\лк}не тая ни
 тревоги, ни укора{\пк}, провожали меня в мои уединенные походы за
 приключениями.}.  Не будучи строителем в душе, он зачастую все же
 смотрит с сочувствием во взоре, во всяком случае без тайного
 беспокойства или осуждения, на того, кто, бывало, делил с ним кров,
 а теперь  горбит,  собирая балки и камни в какой-то непостижимой
 глухомани с таким видом, будто узрел там дворец{\ds}

