\subsection*{7.}
        {\лк}Продуктивный{\пк} период моей математической деятельности, то
        есть подкрепленный статьями, написанными как полагается ---
        это время с 1950 по 1969 год, всего двадцать лет.  И в течение
        двадцати пяти лет, с 1945 (когда мне стукнуло семнадцать)
        по 1969 (когда мне перевалило за сорок два), свою энергию я
        вкладывал практически полностью в математические исследования.
        Вклад и впрямь чрезмерный.  Я за него заплатил долговременным
        духовным застоем, постепенным {\лк}очерствлением{\пк}, о котором не раз
        говорится на страницах {\лк}РС{\пк}.  И все же, внутри
        ограниченного поля чисто умственной деятельности, что касается
        зарождения и возмужания видения, обращенного в один только мир
        математики, это были годы интенсивного творчества.

           В течение этого долгого периода моей жизни как время мое, так
        и энергия почти целиком были посвящены работе над отдельными
        статьями: тщательному труду по изготовлению, складыванию вместе и
        притиранию частей, как того требовала постройка домов, снабженных всем
        необходимым сверху донизу; меня к ней звал внутренний голос (или
        демон?) --- господин управляющий работ, идеи которых он же мне и
        подсказывал по мере того, как двигалось дело.
%Г лучше --- господин управляющий; он же мне подсказывал и идеи, по мере того...
Занятый встававшими
        передо мной одна за другой задачами камнетеса, каменщика,
%Г лучше вычеркнуть "одна за другой" и "ремесла".
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        плотника, даже водопроводчика, столяра и краснодеревщика, редко когда
        я имел досуг изложить черным по белому, хоть бы и в общих чертах,
        генеральный план, никем, кроме меня, (как это выяснилось позже)
        не видимый, который на протяжении дней, месяцев и лет водил моей
        рукою с уверенностью сомнамбулы\footnote{ Образ сомнамбулы был
        мне навеян названием замечательной книги Кестлера {\лк}Сомнамбулы{\пк}
       (изд.\ Кальман Леви), представляющей собой {\лк}Очерк истории
        концепций Вселенной{\пк}  (со времен зарождения научной мысли
        до эпохи Ньютона).  Одна из особенностей этой истории поразила
        Кестлера, а именно --- до какой степени иногда путь от одной
        точки на маршруте познания мира до другой, как будто бы (по логике
        вещей и в перспективе многих лет) к ней совсем близкой, претерпевает
        немыслимые повороты, словно нарочно бросая вызов здравому смыслу;
        и как при этом, пройдя тысячу поворотов и, кажется, заблудившись
        безвозвратно, с {\лк}уверенностью сомнамбулы{\пк} люди, которые отправлялись
        на поиски {\лк}ключей{\пк} к устройству Вселенной, натыкались, как бы
        вопреки себе и часто не отдавая себе в том отчета, на {\it другие\/}
        {\лк}ключи{\пк}, существования которых они решительно не предвидели, и
        которые, однако, оказываются {\лк}подходящими{\пк}.

           Судя по тому, что я мог наблюдать вокруг себя, в математике эти
        головокружительные повороты на пути к открытию случались и с
        искателями большого масштаба, но никак не со всеми.  Это могло быть
        связано с тем, что два или три столетия тому исследования в
        естественных науках, и особенно в математике, оказались свободными
        от догм, религиозных или метафизических, присущих данной эпохе,
        которые всегда служили мощными тормозами развития (будь оно на
        пользу или во вред) {\лк}научного{\пк} понимания Вселенной.  Верно, впрочем,
        и то, что для того, чтобы некоторые идеи и понятия в математике,
        наиболее фундаментальные и очевидные (как, например, понятие
        перемещения, группы, числа нуль,  действия с буквенными
        выражениями,
        понятие координат точки в пространстве, множества или
        топологической {\лк}формы{\пк}, не говоря уже об отрицательных и комплексных
        числах), появились на свет, потребовались тысячелетия.  Это столь же
        убедительные признаки наличия давнего {\лк}блока{\пк}, глубоко укоренившегося
        в психике препятствием к  восприятию  новых идей, даже когда они
        по-детски просты и просятся в мир настойчиво, с силой очевидности --- на
        протяжении поколений, даже тысячелетий{\ds}

           Возвращаясь к моему  собственному  труду, должен сказать,
что, как мне
        кажется, {\лк}срывы{\пк} (они у меня случались, пожалуй, чаще, чем у
        большинства моих коллег) в нем ограничивались исключительно
        отдельными деталями,  и обычно я сам же вскорости их исправлял.
То были
        попросту {\лк}пустячные происшествия{\пк} чисто локальной природы, без
        серьезных последствий для справедливости основных догадок по поводу
        исследуемой ситуации.  Напротив, на уровне идей и глобальных
        руководящих предчувствий мой труд, представляется мне, свободен от
        всяческого рода {\лк}промахов{\пк}, как бы невероятно это ни звучало.
        Эта уверенность, неизменно и безошибочно открывавшая мне всякий
        раз если не конечные {\it результаты\/} предприятия (они как раз чаще
        всего оставались скрытыми от взгляда), то по меньшей мере
        {\it направления\/} наиболее плодотворные, а те уже вызывались вести
        меня непосредственно к вещам {\it основным\/} --- эта самая уверенность
        и пробудила в моей памяти образ Кестлеровской {\лк}сомнамбулы{\пк}.}.
           Надо сказать, что работа над статьями, которую я вел с любовным
        тщанием, сама по себе мне отнюдь не неприятна.  К тому же при
        том способе выражения мыслей в математике, который исповедовался и
        применялся моими старшими коллегами, предпочтение отдавалось
%Г способ выражения мыслей не может отдавать предпочтения.
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
 (чтоб не
        сказать больше)  технической стороне работы  и нимало не поощрялись
        {\лк}отступления{\пк}.  Последние, как правило, подробно 
        останавливаются на {\лк}мотивировках{\пк}; но даже те из них, что 
        претендуют на роль проводника в тумане, в действительности
        просто толкуют о прячущемся там образе не то призраке. 
        Картина, которую они рисуют, может быть, и вдохновляющая, но
        она далека от воплощения в осязаемую конструкцию из дерева, 
        или камня с цементом, чистую и прочную --- так что все это похоже
        скорее на обрывки мечты, чем на труд мастера, усердный и 
        добросовестный.
%Г лучше последнее предложение подразбить и упростить.
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО

           На количественном уровне моя работа в эти годы интенсивного
        творчества имела конкретные результаты прежде всего в виде нескольких
        десятков тысяч страниц публикаций, в форме статей, монографий и
записок семинаров\footnote { Начиная с шестидесятых годов, часть из них
        написана совместно с коллегами (прежде всего Ж.~Дьедонне) и
        учениками.}, и сотен, если не тысяч, новых понятий, вошедших в общую
        копилку под теми самыми названиями, которые они получали от меня
        по выходе в свет\footnote { Важнейшим из этих понятий сделан обзор
        в {\лк}Тематическом очерке{\пк} и в сопровождающем его {\лк}Историческом
        комментарии{\пк}, которые будут включены в четвертый том {\лк}Раздумий{\пк}.
        Некоторые из названий были мне предложены друзьями и учениками,
        как, например, термин {\лк}гладкий морфизм{\пк} (Ж.~Дьедонне) или набор
 понятий {\лк}ситус, стэк, джерб, связка{\пк}, получивших развитие в диссертации
        Жана Жиро.}.  Очень вероятно, что  во всей  истории математики я ---
        человек, введший в нашу науку самое большое число новых понятий,
        и тем самым одновременно тот, кто изобрел больше всех новых названий,
        стараясь, как мог, чтобы они выражали суть этих понятий не без
        тонкости и так, чтобы наводить на размышления.

           Эти показатели, целиком {\лк}количественные{\пк}, дают лишь грубое
        представление о моем труде, проходя мимо того, что действительно
       составляет  душу, жизнь и силу.  Как я  только что говорил,  лучшее
        из того вклада, что я внес в математику, суть новые {\it точки
        зрения}, которые мне удалось сначала угадать в темноте, а затем
        терпеливо {\it извлечь\/} на свет и развить в какой-то мере.  Как и
        те понятия, о которых  здесь шла речь, новые точки зрения,
        представленные в великом множестве весьма разнообразных ситуаций,
        числом своим приближаются к бесконечности.

           Существуют, однако, более широкие точки зрения, которые сами по
        себе порождают и объединяют множество более частных,
в огромном числе
        ситуаций совершенно различных.  Такую точку зрения можно также
        назвать {\it концепцией\/} с полным на то основанием.  В силу своей
        плодовитости она дает жизнь обильному потомству идей, которые
        наследуют ее плодовитость, но в большинстве своем (если не все до
        одной) менее обширны по значимости, чем материнская идея.

           Что же до того, чтобы {\it выразить\/} идею,
 {\лк}высказать{\пк} то есть,
%Г лучше --- ... идею, то есть высказать ее...
        то это часто почти такая же тонкая штука,
%Г лучше "вещь", а не "штука"
как и само ее зачатие
        и медленное вынашивание в том, кого она осенила. Или, лучше сказать,
        этот тяжкий труд вынашивания и формирования есть не что
%Г в русском языке есть много предлогов, союзов и местоимений. Стоит ли
%Г пытаться выписать их все подряд?
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
        иное, как процесс {\лк}выражения{\пк} идеи: труд, состоящий в том, чтобы
        терпеливо, день за днем, высвобождать ее из пелены тумана, что
        окружала ее с самого рождения, добиваясь понемногу придания ей
         осязаемой формы.
%Г лучше ---... рождения, понемногу стараясь придать ей осязаемую форму.
Картина становится богаче красками,
        крепнет, ее рисунок делается резче и тоньше на протяжении недель,
        месяцев и лет.  Просто {\it назвать\/} идею какой-нибудь выразительной
        формулировкой или ключевыми фразами, более или менее техническими,
        может быть делом нескольких строчек, даже страниц --- но из тех, кто
        не знаком уже с ней достаточно хорошо, немногие смогут, услышав такое
        {\лк}имя{\пк}, восстановить по нему лицо.  И когда идея достигает полной
        зрелости, сотни страниц может оказаться достаточно, чтобы ее выразить,
        к полному удовлетворению работника, в чьей душе она зародилась ---
        и точно так же может не хватить десяти тысяч
        страниц, тщательно взвешенных и обработанных\footnote { К тому
        моменту, как я покинул математическую сцену в 1970 году, общая
        масса моих публикаций (многие из которых написаны в соавторстве),
        имеющих центральной темой {\it схемы}, должно быть, составляла около
        десяти тысяч страниц.  Это, однако, лишь скромная часть программы
        широкого размаха, относящейся к схемам, которую я видел перед собой.
        Эта программа была заброшена на неопределенное время, начиная с
        моего ухода со сцены, невзирая на тот факт, что, если не считать
        совсем немногих вещей, {\it все}, что было мною развито и
        уже опубликовано для того, чтобы затем поступить во всеобщее
        распоряжение, вошло в общую копилку понятий и результатов, обычно
        используемых как {\лк}хорошо известные{\пк}.

           Уже та часть моей программы, касающейся теории схем, ее дальнейшего
        развития и ее ответвлений, которую я завершил на момент ухода,
        представляет собой наиболее объемный труд над основами, когда-либо
        осуществленный в истории математики, и заведомо один из самых
        обширных в истории Наук.}.

           И в том, и в другом случае среди тех, кто берется ознакомиться с
        трудом, представляющим
        идею, которая встала наконец во весь свой рост,
%Г "свой" лучше зачеркнуть.
как большой строевой
        лес, вдруг возросший на пустынной земле --- многие, можно 
        поручиться,
%Г  --- бьюсь об заклад, что многие отчетливо...
%Ф СВЕРХУ ИЗМЕНЕНО
отчетливо увидят все деревья, стройные и могучие, и
        найдут им применение (кто захочет на них взобраться, кто станет
 выделывать  из них балки и доски, а кто-то еще, нарубив дров, разожжет
        огонь у себя в камине\dsp).  И все же редки те, что сумеют увидеть лес.


